Сегодня 16 ноября – день рождения Константина Дмитриевича Воробьёва, родился 16 ноября 1919 года — русский советский писатель, представитель «лейтенантской прозы».
“Самая глубокая вера”
О непреходящем духовном значении прозы Константина Воробьева
(автор Марина Бирюкова)
«В комнате, куда вошел Сергей, стоял единственный черный стол и одна табуретка. Усевшись, штатский разложил листы бумаги и приказал Сергею раздеться догола. После того, как были отмечены все родимые пятна, шрамы от увечья и особые приметы Сергея, штатский начал задавать вопросы:
– Фамилия?– Русиновский.
– Лет?
– Двадцать три.
– Мне с тобой тут не до шуток, понял? Мальчиком прикидываешься? Поздно…
– Мне двадцать три года!..
– Брешешь, сволочь. Какой веры?
– Самой глубокой.
– Дурак! Веры какой, понимаешь?
– Я сказал.
– Идиот!
Через час надзиратель повел Сергея из канцелярии…»
Двадцатитрехлетний лейтенант, попавший в фашистский плен под Москвой, прошедший уже все круги гитлеровского ада, постаревший за полтора года на тридцать лет, дважды из плена бежавший, дважды перехваченный и жестоко наказанный, полный решимости сбежать в третий раз и не просто скрыться, а именно включиться в битву с адским злом… Это не только герой писателя Константина Дмитриевича Воробьева, это и он сам. В марте сего года исполнилось 50 лет со дня его смерти. Мы привыкли к юбилеям – даже и печальным – как к поводам вспомнить о человеке, но повод – не причина; о таких, как Воробьев, нужно помнить, а не вспоминать.
Приведенный выше фрагмент – из повести «Это мы, Господи!». День своего третьего, удачного побега из плена – 24 сентября – Воробьев всю жизнь отмечал как второй день рождения, и это привело даже к ошибке и путанице в некоторых опубликованных биографиях. В рассказе «Уха без соли» говорится, как два бывших беглеца – автор, надо полагать, и его товарищ – ежегодно отмечают этот праздник вдвоем, далеко от людей, у костра, и дарят друг другу то, чем питались в побеге: «по большому листу сахарной ботвы и по одной брюкве, величиной с кулак». В эти минуты им не нужен никакой третий, но третий таки приходит на свет их костра. И они узнают в обычном, казалось бы, рыбаке, бывшего полицая, лагерного охранника… отсидевшего уже, правда, за свое предательство шестнадцать лет. И находят в себе силы – если не простить, то пожалеть его. В самом деле – разве они не счастливее, чем этот человек?..
Константин Воробьев (1919–1975) происходил из крестьян Курской губернии. История его рождения и воспитания не совсем обычна. Дмитрий Матвеевич Воробьев, отец семейства, в котором будущий писатель вырос, тоже перенес немецкий плен, но – во время Первой мировой войны. Он не имел возможности дать о себе знать семье на протяжении пяти лет. А его законная супруга Марина Ивановна (это имя Воробьев потом даст героине повести «Крик», а затем попросит свою дочь именно так назвать внучку) – полагая, возможно, что мужа в живых нет, – тем временем родила мальчика Костю. Супруг вернулся… но дело кончилось миром. Из семерых детей, росших в этом доме, только Костя был неродной отцу, но Дмитрий Матвеевич – мудрый и добрый человек – усыновил его и относился к нему так же, как ко всем другим. Как рассказывает в своих воспоминаниях о муже Вера Викторовна Воробьева (Дзените), рядом с ними жила сестра Дмитрия Матвеевича – «набожная, смиренно-кроткая женщина. Она рассказывала маленькому Косте о святых, о Священном Писании, о Боге… он всегда с благодарностью вспоминал это непорочное, отрешенное от жизни существо».
Бедствия семьи Воробьевых начались, когда отца (или отчима), который заведовал сельским магазином, обвинили в недостаче и арестовали. С той поры Косте пришлось самому зарабатывать на хлеб, и не только для себя. В 1933–1934 годах в курские степи пожаловал Гладомор… Голодный, но смышленый и не лишенный честолюбия мальчик рано проявил литературные способности: в 16 лет стал селькором районной газеты, потом, служа срочную – литсотрудником армейской газеты «Призыв». Потом пришел работать в редакцию газеты, которую издавала Военная Академия имени Фрунзе; там получил направление в знаменитое Московское Краснознаменное командное училище имени Верховного Совета РСФСР. Кремлевский курсант ростом 183 сантиметра – именно такой рост требовался в его наборе: одинаково рослые красавцы должны были нести почетный караул у мавзолея Ленина… Но вышло иначе: лейтенантам ускоренного выпуска пришлось буквально своими телами закрывать от гитлеровской орды Москву. Страшная судьба этих ребят, воинов и жертвенных агнцев, – в повестях Воробьева «Убиты под Москвой» и «Крик». Эти повести невероятно детальны – вместе с их героями мы проживаем каждую минуту запредельного бытия. Чтобы вырваться из ужаса, из отчаяния, спасти свое сознание от задаваемого в пустоту вопроса – как же так, нам ведь говорили, что мы будем бить врага на его территории и побеждать малой кровью! – нужно сходу достичь высшей точки человеческого мужества, и они ее достигают. Но молодость непобедима, и даже в этой ситуации оказывается возможной – и неизбежной! – любовь, первая, чистая, сильная…
Большая часть кремлевских и не только кремлевских курсантов в начале войны погибла, но для некоторых из них самое страшное оказалось впереди. Сколько русских воинов могли бы повторить слова князя Игоря: «Луце жъ бы потяту быти, неже полонену быти»!
Рассказы и повесть Воробьева о пережитом в плену тоже детальны, подробны: он не считал себя вправе что-то скрывать, он должен был сказать об этом всё до конца. Мы видим воистину адские муки человека, солдата, который хотел бы погибнуть в бою, защищая Отечество – а вместо этого «доходит» на нарах в бараке среди таких же бредящих и беспомощно плачущих дистрофиков, как сам. Перед нами – картина крайнего унижения человека; нам очевидно намерение мучителей – довести свои жертвы до невменяемого скотского состояния. Мы видим ненависть нацистов к русским пленным, ненависть тоже адскую, бесовскую, ибо иррациональную – ведь, если разобраться, эти русские не сделали немцам ничего плохого и уж точно не звали их на свою землю.
«Медленно переступая с ноги на ногу, подвигаются пленные к бочке с баландой. Белые лохмотья пара крутятся над нею, отрываются, смятые ветром, разнося щекочущий нос запах варева.
– Ну добавь… Ради Христа добавь!
И полицейский “добавлял”. Вылетал из слабых пальцев смятый задрипанный котелок, выливалась из него сизая дрянь-жидкость, бухался горемыка на ток земли, утоптанный тысячами ног и, не обращая внимания на побои, слизывал-грыз место, оттаявшее от пролитой баланды» (повесть «Это мы, Господи!»)
Таких цитат из Воробьева много можно было бы еще привести. Однако его концлагерная проза – не беспросветная хроника ужаса, но история борьбы человека с этой адской силой, история ее преодоления. А что сильнее адовых врат, если не то, что в каждого человека – пусть даже и неверующего! – заложено изначально Богом? Герой повести «Это мы, Господи!» лейтенант Сергей Ястребов ощущает в себе это – заложенное, человеческое, непобедимое – почти физически. В книге есть тяжелая натуралистическая сцена, когда товарищ Сергея спасает его, заразившегося дизентерией, искусственно вызывая рвоту.
Чувствовал Сергей и сам невольную иронию в словах Николаева. Теперь в нем и впрямь слишком мало чего осталось. Нет, не так! Ты не прав, капитан! То, что есть там, в самой глубине души, не вырыгнул с блевотиной Сергей. Это “то” можно вырвать, но только цепкими когтями смерти. Иным путем нельзя отделить “то” от этого долговязого скелета, обтянутого сухой желтой кожей. Только “то” и помогает переставлять ноги по лагерной грязи, только оно в состоянии превозмогать бешеное чувство злобы <…> оно заставляет тело терпеть до израсходования последней кровинки, оно требует беречь его, не замарав, и не испаскудив ничем. “Терпи и береги меня, – приказывает оно, – мы еще дадим себя почувствовать”».
Что же это за ингредиент такой в измученном доходяге? Это та самая глубочайшая вера – уверенность в своем человеческом достоинстве и ценности. Она не позволяет согласиться со злом, она не дает человеку превратиться в замученное и озлобленное животное. Герой рассказа «Немец в валенках» получает от сжалившегося над ним немца (попадались и такие среди них – особенно после Сталинграда) хлеб, да еще и намазанный маргарином. Герой сам из доходяг, его сильно штормит при ходьбе – но вместо того, чтобы проглотить этот бутерброд в одиночку, он ломает его на две части и несет двум таким же страдальцам, как сам. Казалось бы, ну кого спасет эта кроха хлеба с каплей маргарина? Но лагерный опыт героя говорит, что она может сейчас спасти человеческую жизнь. Так и выходит… В том же рассказе глаза умирающих от голода узников названы святительскими, то есть – иконными: лица мучеников превращаются в лики.
Пресеченная попытка побега из лагеря влекла жесточайшее наказание: если не расстрел и не повешение на глазах у всех, то жесточайшее избиение и затем – «сухой» карцер, семь суток без еды и воды… Тут даже физически выжить невозможно, это же понятно. Не чудо ли, что выживали?.. И каким надо быть человеком, чтобы, пережив это дважды, бежать в третий раз? Лейтенант Воробьев оказался таким сам, потому и герои его таковы. И не для того они бежали, чтобы просто скрыться, спрятаться, найти какую-то еду и дожить до лучших времен – но для того, чтобы сражаться. Когда побег Воробьева увенчался, наконец, успехом – а это было в Литве за год до прихода Советской армии, – он стал командиром партизанской группы, состоявшей из таких же отважных беглецов, и она работала весьма результативно. После освобождения Шауляя от гитлеровской оккупации лейтенанта Воробьева назначили начальником ПВО этого города.
Там же, в Литве, он встретил свою жену, Веру Дзените…
(продолжение в файле: Самая глубокая вера _ Православие.Ru
~~~~
проект «А нам судьбу России доверяли…» поддержан Президентским фондом культурных инициатив
